Снег идет неслышно, по-кошачьи,
хлопьями, как лапами, шурша,
там, где зачарованный, дрожащий
синий ельник стынет, не дыша,

там, где между небом и землею
нет границ и обнажилось дно,
снегом, словно белою золою,
прошлое уже занесено.

Я ушел и больше не нарушу
ваш покой бесценный, ваш ночлег.
Словно небо вывернув наружу,
снег идет, обыкновенный снег,

тайный, словно тайные любови
или тени на исходе дня —
где-то рядом, за пределом боли,
где-то там, где больше нет меня,
снег идет, крадется и занозит
душу, словно нищенка с сумой.
Бог ты мой, ну как же он заносит!
Как же он уносит, Бог ты мой!

И уже не различить причала,
и уже не различить лица.
Если можешь, начинай с начала
эту жизнь.
А я начну — с конца.

Эти стихи написал поэт Ефим Бершин. Он родился в Приднестровье, сейчас живет в Москве. Работал в «Литературной газете» сначала литературным обозревателем, позже – военным корреспондентом. Он видел две войны – приднестровскую и чеченскую.

 «…Тогда в нашей демократической среде было принято рассуждать так: со стороны Молдавии воюют демократы, а со стороны Приднестровья — коммунисты. «Ты — совок», — говорили мне либеральные интеллигенты, — ты за советскую власть, за коммунистов и вообще ты патриот». А я был просто за людей, которых убивали. Тогда у меня и начался конфликт с либеральной интеллигенцией. Но я был там, где они не были, я прошел то, что они не проходили, и видел то, что они не видели…»

Ничего не изменилось.

 «…Дело в том, что, если говорить о Приднестровской войне, то приднестровцы просто хотели отстоять свою землю, свои дома, своих родных и близких. Они защищали свою культуру и свой язык. Они оборонялись в той войне. И как могла либеральная в то время «Литературная газета» написать о том, что «демократы» из Молдавии убили сотни мирных жителей Бендер за два дня? Что в Кишиневе прямо на здании парламента висел огромный плакат: «Русских — за Днестр. Евреев — в Днестр»? Что программа Народного фронта молдавских «демократов» практически списана у Геббельса и Розенберга? Нет, такого наши «демократы» написать не могли…»

И ничего не изменилось.

Из журналистики Ефим ушел в конце 90-х.

 «…Мне показалось, что журналистика вообще закончилась: она больше не информирует, она занимается формированием общественного мнения и зомбированием людей. Это относится ко всем — правым, левым, «патриотам», «либералам». Люди разделились на лагеря, на своеобразные секты, каждая из них создала свою картину мира, из которой люди боятся выйти. Они боятся остаться один на один со сложнейшими проблемами современности и повторяют кем-то придуманные идеологические штампы. Вот и всё…»

И снова – ничего не изменилось.

О войне на Донбассе

О войне в Нагорном Карабахе

The post Ефим Бершин: «Я начну с конца…» first appeared on Читай-квартира.

Маленькая дворняжка
В космическом корабле.
Немножко странно, немножко
Страшно, а на Земле
Остался любимый дворик,
Знакомый до тонких трещин,
До чёрточек на асфальте.
«И не было мира лучше,
И не было мира легче.
Верните его, отдайте
Мне тёплый клочок земли,
Чтоб лапы мои по кругу
По ветру меня несли,
Чтоб солнце светило звонко
И грело мой зимний нос,
Чтоб Сашенька на картонке
Собачьей еды принёс,
Чтоб больше не странно, не страшно,
Чтоб лапами — по Земле…»
Но маленькая дворняжка —
В космическом корабле.

Дворняга Лайка полетела в космос 3 ноября 1957 года. А перед этим она выиграла конкурс на самую подходящую собаку для космической миссии.

У Лайки было много достоинств: во-первых, одна была беспородной, то есть не умела капризничать, во-вторых, физически выносливой – легко справлялась с тренировками в барокамере и центрифуге, в-третьих, она была женского рода, значит, ей не нужно было поднимать лапу при мочеиспускании, что важно в условиях ограниченного пространства и в фиксированном положении, в-четвертых, ее шерсть была белой, значит, хорошо смотрелась бы в кадре.

Вообще-то изначально ее звали Кудрявка, но она так лаяла, что была обречена стать Лайкой.

Перед полетом ей сделали операцию: на ее ребра были установлены датчики дыхания, а возле сонной артерии – датчик пульса.

Дворняга Лайка стала первым живым существом, вышедшим на орбиту Земли. Домой она не вернулась. Да и не должна была — в аппарате не был предусмотрен возвращаемый модуль. Фактически собаку отправили на верную смерть.

Доктор медицинских наук Владимир Яздовский перед полётом привел Лайку к себе домой, где с ней могли поиграть его дети:

«…Мне хотелось сделать ей что-нибудь приятное. Ведь ей жить оставалось совсем недолго…».

Лайка погибла во время полёта через 5–7 часов после старта от перегрева из-за конструкторской ошибки, хотя предполагалось, что она проживёт на орбите около недели.

«Самая лохматая, самая одинокая, самая несчастная в мире собака» — так написала «The New York Times» в ноябре 1957 года.

Ученые и инженеры, участвовавшие в этом проекте, переживали за собаку. И я даже представить не могу, как это ужасно: ты работаешь над прорывом в мировой космонавтике, понимая, что обрекаешь на смертельные муки живое существо. А собака… А что собака — она верит, что человек всё делает правильно. Потому что у нее только одна миссия — служить двуногим.

Из воспоминаний советского физиолога Олега Газенко:

«…Сам по себе запуск и получение… информации — всё очень здорово. Но когда ты понимаешь, что нельзя вернуть эту Лайку, что она там погибает, и что ты ничего не можешь сделать, и что никто, не только я, никто не может её вернуть, потому что нет системы для возвращения, это какое-то очень тяжёлое ощущение. Знаете? Когда я с космодрома вернулся в Москву, и какое-то время ещё ликование было: выступления по радио, в газетах, я уехал за город. Понимаете? Хотелось какого-то уединения…»

В честь погибшей собаки-космонавта были выпущены сигареты «Лайка». А в 2008 году в Москве на территории Института военной медицины (адрес — Петровско-Разумовская аллея, дом 12А), где собаку готовили к полету, ей установили памятник. Он представляет собой ракету, переходящую в человеческую ладонь, на которой сидит Лайка.

The post «Самая несчастная в мире собака…» first appeared on Читай-квартира.

«ДЕДА-А-А! ПОГОДИ-И-И…»

Помните, когда-то на ТВ была программа «Чтобы помнили», посвященная советским актерам? Ее придумал Леонид Филатов. Он же был ее ведущим. Когда он умер, передачу закрыли.

Последние выпуски давались Филатову тяжело… Со стороны могло показаться, что ведущий пьян – у него заплетался язык, он плохо говорил и вообще выглядел неважно. Но мог ли знать рядовой обыватель, что в то время артисту сама жизнь давалась непросто…

В 1993 году Филатов перенес инсульт. Потом ему удалили почку. Несколько лет он жил на гемодиализе. Затем – операция по пересадке донорской почки, которая не справилась со своей работой, когда артист заболел пневмонией.

В принципе, он мог умереть еще после инсульта. Или после одной из операций. Но он остался. Как говорил сам – из-за маленькой девочки Оли, которой и посвятил это стихотворение.

***

Мы с Олей отправлялись в детский парк,

Садились на любимые качели,

Глушили сок, мороженное ели,

Глазели на гуляющих собак.

Аттракционов было пруд пруди,

Но день сгорал и солнце остывало.

И Оля уставала, отставала

И тихо ныла: деда, погоди…

Оставив день воскресный позади,

Я возвращался в стен больничных голость,

Но и в палате слышал Олин голос:

Дай руку, деда! Деда, погоди…

И я годил, годил сколь было сил,

А на соседних койках не годили,

Хирели, сохли, чахли, уходили,

Никто их погодить не попросил.

Когда я чую жжение в груди,

То вижу, как с другого края поля

Ко мне несется маленькая Оля

С истошным криком: «Дед-а-а-а! Погоди-и…»

The post ПРОНЗИТЕЛЬНОЕ ОТ ЛЕОНИДА ФИЛАТОВА first appeared on Читай-квартира.

Когда вы стоите на моём пути,

Такая живая, такая красивая,

Но такая измученная,

Говорите всё о печальном,

Думаете о смерти,

Никого не любите

И презираете свою красоту –

Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,

Не обманщик и не гордец,

Хотя много знаю,

Слишком много думаю с детства

И слишком занят собой.

Ведь я – сочинитель,

Человек, называющий всё по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Всё же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи

О земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как – только влюблённый

Имеет право на звание человека.

Это стихотворение 28-летний Александр Блок написал в 1908 году. Он посвятил его 15-летней девочке Лизе Пиленко. Они встретились на одном из литературных вечеров в Петербурге. Лиза увидела благородное и холодное лицо поэта и влюбилась. А может быть, она влюбилась позже, через год, когда они снова встретились, а может, еще позже… Встречались они часто. Петербург оказался слишком мал, Лиза – слишком юна, а Блок – слишком благороден. Они так и остались – на расстоянии.

Потом в жизни Лизы было замужество. Потом развод. Потом рождение первого ребенка. Еще одно замужество. Она любила Блока до самой смерти. До самой его смерти, которую, как говорили свидетели жизни Лизы, очень тяжело переживала.

А дальше – эмиграция во Францию. Смерть 4-летней дочери.

Лиза ушла в монастырь и стала матерью Марией. Она помогала всем, кому нужна была помощь. В первую очередь душевнобольным людям и асоциальным женщинам. И детям. В том числе еврейским детям.

Когда Францию оккупировали гитлеровские войска, матушку Марию арестовали по доносу. И отправили в концлагерь. Она не дожила до освобождения несколько дней. Смерть приняла в газовой камере, куда отправилась добровольно, надев платье с идентификационным номером молодой соседки по бараку.

 

 

 

…Как погибла ты, матерь Мария?

— Мимо нас осужденных вели.

Я датчанку собой заменила,

И меня в душегубке сожгли….

Эти строки, посвященные уже не Лизе, но Марии, написал Андрей Вознесенский.

Удивительная судьба.

The post Удивительная судьба необыкновенной женщины first appeared on Читай-квартира.

«Молитва»

Благодарю тебя, создатель,

Что я в житейской кутерьме

Не депутат и не издатель

И не сижу еще в тюрьме.

Благодарю тебя, могучий,

Что мне не вырвали язык,

Что я, как нищий, верю в случай

И к всякой мерзости привык.

Благодарю тебя, единый,

Что в третью Думу я не взят, —

От всей души с блаженной миной

Благодарю тебя стократ.

Благодарю тебя, мой боже,

Что смертный час, гроза глупцов,

Из разлагающейся кожи

Исторгнет дух в конце концов.

И вот тогда, молю беззвучно,

Дай мне исчезнуть в черной мгле, —

В раю мне будет очень скучно,

А ад я видел на земле

На самом деле его звали Александр Гликберг. Это был приличный мальчик из очень приличной еврейской семьи, который в 15 лет решил сломать систему, сбежав из лома. Из Одессы он отправился в Петербург.

Вообще-то он мог стать химиком. Или фармацевтом – то есть пойти по стопам отца. Уж очень Саше нравились всякие эксперименты со смешиванием и прочим подобным.

Первое время отец немного поддерживал материально непутевого сына, но это время очень быстро закончилось. Саша бродяжничал. Потом попал под опеку одного небедного господина, который и открыл будущему поэту красоту слова и магию литературы.

Во время 1-ой мировой ушел на фронт добровольцем. После революции 17-го, как и многие, покинул страну. После скитаний по разным странам обосновался во Франции, там и умер от сердечного приступа в возрасте 51 года, после того как отчаянно помогал тушить пожар своему соседу.

Его литературный язык был злым и острым, если речь шла о фельетонах, из-за которых могли изымать целые тиражи.

Его литературный язык был ироничным и добрым, если речь шла о стихотворениях для детей. Он любил детей. А дети любили его.

А не любил он свой псевдоним, история которого, кстати, весьма забавна. В семье Гликбергов было пятеро детей, двух сыновей почему-то решили назвать одинаково – Александрами. Один мальчик был светленький, другой – темненький. Их так и называли – Саша Белый и Саша Черный.

Но это был уже второй его псевдоним. Первый был Сам-по-себе.

Его похоронили на одном из французских кладбищ, но могила спустя время была уничтожена – за это кладбищенское место некому было платить. Наверное, это в чем-то символично, ведь поэт был типичным интровертом, которого тяготили внимание и популярность.

После смерти Саши Черного Владимир Набоков написал о нем: «От него осталось только несколько книг и тихая, прелестная тень».

Кстати, поэт Игорь Губерман спустя много лет сходил по стопам Саши Черного, но только в своей, исключительно губермановско-ироничной манере, и написал вот такие строки:

«…Благодарю тебя, создатель,
Что сшит не юбочно, а брючно,
Что многих дам я был приятель,
Но уходил благополучно…»

Полный текст стихотворения можно найти на неофициальном сайте Губермана

The post «Прелестная тень» Саши Чёрного first appeared on Читай-квартира.

Его назвали в честь Александра Невского, но сам он полагал, что ближе к Александру Пушкину.

Он планировал стать военным, но работал счетоводом. Учился на юриста, но стал поэтом.

Его называли странником в долине плача, а он писал чудесные детские стихи.

Он дружил с Даниилом Хармсом, но своим любимым поэтом называл Самуила Маршака.

Его поэтический стиль критики характеризовали как «классическую форму с распоясавшимся содержанием».

Первое издание его «взрослых» стихов в России вышло в лишь 1993 году – через полвека после его смерти.

Он умер в 1941 году под Казанью в поезде, который вез его, арестованного по обвинению в контрреволюционной деятельности, по этапу. Точное место захоронения неизвестно.

В 1964 году поэт Александр Введенский был полностью реабилитирован.

…

Мне жалко что я не зверь,
бегающий по синей дорожке,
говорящий себе поверь,
а другому себе подожди немножко,
мы выйдем с собой погулять в лес
для рассмотрения ничтожных листьев.

Мне жалко что я не звезда,
бегающая по небосводу,
в поисках точного гнезда
она находит себя и пустую земную воду,
никто не слыхал чтобы звезда издавала скрип,
ее назначение ободрять собственным молчанием рыб.

…
Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я неточен.
Многим многим лучше, поверьте,
частица дня единица ночи.

Мне жалко что я не орел,
перелетающий вершины и вершины,
которому на ум взбрел
человек, наблюдающий аршины.
Мы сядем с тобою ветер
на этот камушек смерти.

The post Судьба поэта: странник в долине плача first appeared on Читай-квартира.

Ангелы проживают
В своих облаках роскошных.
До туда не докричаться.
Оттуда не дозвониться.
А радость они посылают
Людям в собаках и кошках.
В собаках быстрей доходит.
В кошках дольше хранится.

Эти стихи написал Сергей Плотов. Рискну предположить, что многие и не слышали такого имени. Но зато многие знают тех, с кем поэт работал – Раймонд Паулс, Эльдар Рязанов, Александр Журбин, Владимир Матецкий. Сергей писал не только стихи, но и сценарии для фильмов и сериалов, придумывал и ставил спектакли, сам играл на сцене.

Вот как о Сергее Плотове писал Дмитрий Быков, ныне находящийся в списках иноагентов:

«Первоклассный трагический поэт в клоунской маске, младший брат Иртеньева, уникальный стилизатор и выдающийся пародист. В наше время слушать его — спасительное занятие, возвращающее всем нам чувство неизбежной победы здравого смысла и сострадания. Плотов умеет писать на самые разные голоса, но собственный, внятный и строгий, всегда узнаваем. Слушать Плотова весело, понимать грустно, а повторять про себя полезно: как-то все становится на места».

У него не только про животных. Но про животных, сами понимаете, обычно получается особенно грустно-светло.

 

Я недавно беседу имел с котом,
Так как кот в настроении был как раз.
Он сказал, что нет никакого «потом» —
Лишь «сейчас и здесь», только «здесь и сейчас».

Что коты эту мудрость знают давно:
Если ты спокоен, весь мир – эскорт,
Что прекрасно просто смотреть в окно,
Что в коробках тайна, а в миске корм.

Хочешь есть – поешь. Хочешь спать – ложись.
Одолеют мысли – лицо умой.
А девятая жизнь – лишь девятая жизнь,
Что-то вроде пятой или седьмой.

— Но потом! — я воскликнул, – потом-то смерть!..
Кот зевнул, небрежно махнул хвостом,
И сказал, живота умывая мех:
Ты забыл, что нет никакого «потом».

Еще несколько историй про котов, от которых тоже будет щемить сердце:

• Григорий Служитель, «Дни Савелия»
• Хиро Арикава, «Хроники странствующего кота»

The post Про ангелов, котов и собак first appeared on Читай-квартира.

По слухам, на самом деле её зовут Карина. По тем же слухам, она живет (или жила раньше) в Ростове-на-Дону. Широкой публике неизвестно, сколько ей лет и как она выглядит. Интернет хранит лишь ее стихи.

Я встретила строчки Ули Каприз лет 20 назад. И с тех пор перебираю их, как чётки, для душевного равновесия, хотя на самом деле они о противоположном – о чувстве, которое на разрыв. С болью, с кровью, с невыносимыми судорогами, с провалами в черноту.

Быть на грани, корчиться в муках невысказанного, разрываться от одиночества и невозможности что-либо изменить – это всё стихи Ули.

Моему одиночеству имя — снег.

До утра снег и до ночи тоже.

Кварталы друг на друга похожи

и машин не хватает на всех.

Моему одиночеству имя — шаг.

Полступеньки. Еще.

Кувырком до низу. Кафель

у лица близко, и соленое на губах.

Моему одиночеству имя — страх.

Проснуться в поту в квартире без окон,

двинуть рукой — а вокруг — кокон,

и чужая тень в головах.

Моему одиночеству имя — ты.

Вместе, без тебя, с тобою —

глаза, зажмуренные до боли

и отчаянье до тошноты.

В них много нецензурной лексики, но она очень органично вписывается в этот стихотворный мир, и кажется, что по-другому и быть не может, ибо как ещё выразить запретное и неподконтрольное, если не запретными и не подконтрольными разуму и чувствам словами.

ткнула пальцем —
осталась дырка
прямо в сердце
больше не надо
ночь — как прошлая —
под копирку
и нет никого
рядом

заснуть — никак
беспокойно — нахер
сжаться в комок
немного — и утро
страшно
не думать об этом страхе
не догадывалась
что будет так трудно

муторно, потно
невыносимо
утра не будет —
чувствую кожей
две дозы снотворного
через силу
и полпачки элэма
часом позже

краем глаза —
за краем света
пультом — по краю стола
с размаха
посмотреть внимательно —
и нету
отпустило
с добрым утром н…й

Как написал кто-то из почитателей Ули Каприз, «у нее нет плохих стихов». Для меня так и есть. Только читать их очень больно. Как будто расцарапываешь собственные раны.

воспоминания — подстрочником
но время — переводчик скверный
я холодею позвоночником
я становлюсь открытым нервом

я в клочья рвусь и в небо темное
кричу: отдай меня, пусти меня
я перемолота, растоптана
обожжена и обессилена

какое странное название
у этой муки окровавленной
но говорят, что мироздание
на нас и держится, раздавленных

на ненароком причастившихся
и в миг ослепших от прозрения
на вознесенных — и разбившихся
но помнящих о воскресении

и этот ужас впрок испытанный
и эту боль с глазами-безднами
любовью называют, видимо
дурацкой, злой и бесполезною

Её творчество – качели. Сначала летишь вверх, и дух захватывает, и кричишь оттого, что невозможно выразить, а потом падаешь вниз, и как будто умер. И все. И тишина. А потом снова вверх.

А потом ловишь какую-то ноту и остаешься на ней – однотонной, монохромной, одинокой. И уже как будто все равно. Но нет – это только кажется.

С Улей «всё равно» не бывает…

— вы меня любите?
— да
— так будет всегда?
— да
— старость?
— ерунда
— глупость?
— в песок вода
— а если беда?
— нет
— а если измена?
— бред
— так множество дней?
— лет
— а где вы?
— меня нет

В инете много ее стихов. И она сама есть где-то в настоящем мире. И, быть может, это даже хорошо, что Уля Каприз не известна широкой общественности. Благодаря этому у нее нет ни одного шанса стать другой.

ПС. Вот такой комментарий оставил один из инет-пользователей под статьей об Уле  Каприз: «Девушку зовут Карина Юханова, живет в Ростове-на-Дону. Она замужем, у нее точно есть один ребенок (дочь). Раньше работала в кинотеатрах, увлекалась кино. У нее давно все хорошо, поэтому видимо и стихи писать перестала. Увлечение юности прошло, наступила взрослая жизнь. А стихи реально были талантливые. Моя любимая поэтесса…»

А вот здесь собрано еще несколько стихотворений, которые заставляют меня чувствовать и которые очень приятно иметь в личной коллекции лирики.

The post Уля Каприз. «Каждый человек — остров…» first appeared on Читай-квартира.

Жак Превер считается классиком верлибра (так называется особая стихотворная форма, при которой совершенно неважна рифма).

Но мы же с вами знаем, что стих рождает не рифма — стих рождает ритм. Впрочем, стихотворение «Кот и птица» — пример того, что и с рифмой у мастера тоже было все в порядке (хотя не исключено, что в данном случае надо отдать должное мастерству переводчика).

    В деревне мрачные лица:

    Смертельно ранена птица.

    Эту единственную проживающую в деревне птицу

    Единственный проживающий в деревне кот

    Сожрал наполовину.

    И она не поет.

    А кот, облизав окровавленный рот,

    Сыто урчит и мурлычет… И вот

    Птица умирает.

    И деревня решает

    Устроить ей похороны, на которые кот

    Приглашен, он за маленьким гробом идет.

    Гроб девочка тащит и громко рыдает.

    «О, если б я знал, – говорит ей кот, —

    Что смерть этой птицы

    Причинит тебе горе,

    Я съел бы ее целиком…

    А потом

    Сказал бы тебе, что за синее море,

    Туда, где кончается белый свет,

    Туда, откуда возврата нет,

    Она улетела, навек улетела,

    И ты бы меньше грустила, и вскоре

    Исчезла бы грусть

    С твоего лица…»

    Что ни говорите, а всякое дело

    Надо доводить до конца!

                Это стихотворение пополнило мою коллекцию нестандартных поэтических историй. История была почерпнута из романа Валери Перрен «Поменяй воду цветам». Она, конечно, грустная и может ранить нежные души котофилов, к коим отношусь и я, но за ироничную драматичность творения можно простить его автору этот сделанный на несовершенстве окружающего мира акцент.

Сам поэт говорил о своем творчестве так: «Я вываливаю груду слов о том, о чём хочу сказать, не собираясь никому навязывать, как их следует читать, произносить. Пусть каждый делает это, как он хочет — по своему настроению, со своей интонацией».

The post «Всякое дело надо доводить до конца» first appeared on Читай-квартира.

Не было у меня

Ни гроша за душой

Разве что запах лип

Кров да кровать да хлеб

Да сумерки за окном

Да в очаге дрова

Птичий свист и роса

Треск огня и глаза

Пригревшегося кота

Ты пришла и всё забрала

И я остался ни с чем

Но вместо хлеба ты мне дала

Губы свои взамен

Глаза взамен очага

Свой голос вместо небесных птиц

И поющих ветров

А вместо запаха лип

Запах своих духов

Я стал так богат что захлопнул дверь

И забыл на дворе кота

Бедный зверь…

Мое знакомство с Борисом Вианом началось с его сказки в джазовом стиле «Пена дней». Проглотила залпом, в финале рыдала.

*** Кстати, есть чудесная экранизация «Пены дней» с Одри Тоту в главной роли. Очень красивый фильм. ***

Потом были его чудесные абсурдные рассказы. А вот стихи не цепляли. Кроме одного. Вот этого — про кота. Кстати, вы замечали, что если про котов, то оно почти всегда вот так — необъяснимо и нелогично?

 С этим стихотворением можно знакомиться в качестве эмоциональной ловушки. Очень многие сразу, с ходу, уверенно и безапелляционно говорят:  оно про любовь, потому что вот же — лирический герой ничего не видит, кроме неё. И ничего ему не надо, кроме вот этих губ, вот этих глаз, вот этого голоса. И никто ему не нужен. И люди, как правило, в такой дискуссии кивают  друг другу — да, точно, конечно. Но обязательно находится кто-то, кто грустно вздохнёт, потому что  кота жалко. За что он с ним так? Мог бы по-другому.

А в том-то и дело, что не мог. Мог бы — если бы это действительно было про любовь, потому что любовь созидает. А когда ты ломаешь, убиваешь, предаешь — это совсем не любовь. Это вот та самая звягинцевщина, «нелюбовь» это. И вот так, исподволь, приходишь к выводу, что когда весь мир ограничивается одним человеком, точнее, когда этот человек насильно ограничивает мир собой, то от такого человека нужно бежать.   Как можно дальше. Вместе с котом. И не предавать ни себя, ни кота.

Каждый раз, когда я вспоминаю эти стихи, я дорисовываю художественную реальность — в её альтернативной версии лирический герой очнулся и вспомнил. И открыл дверь. Но все равно что-то внутри почему-то болит и ноет.

P.S. Рассказ «Блюз для чёрного кота» — это еще одно прекрасное от Виана в продолжение темы.

P.P.S. Вообще коты в литературе — это всегда очень уютно и немного грустно. Вот, пожалуйста — кот российский. И кот японский. И кот из детства — поэтический. Хвостатые интеллектуалы и усатые философы. И просто милые создания.

The post О (не)любви и коте, которого предали first appeared on Читай-квартира.